Страх за ребёнка после развода с абьюзером: как отличить реальную угрозу от тревоги

Содержание

Ваше письмо — это два разных запроса, упакованных в один.

Первый: “...продолжается ли опасность сейчас или это уже моя тревога говорит вместо меня?”
Второй: “...должна ли я ради ребёнка восстанавливать общение с отцом, если для меня самой оно - источник угрозы?”

Эти вопросы кажутся связанными, но на самом деле они независимы. И ответ на второй никак не зависит от ответа на первый. Это, пожалуй, главное, что я хочу вернуть вам из всего разбора.

Абъюз после развода не стоит смягчать фразой “трудный развод”

Если бывший муж после развода продолжает давление через ребёнка, суды, полицию, цифровую слежку и финансовые манипуляции — это в клинической литературе называют пост-сепарационным насилием или коэрцитивным контролем (непереведенный термин, в русскоязычной литературе мне не встречался). И это отдельная и конкретная поведенческая стратегия.

Британский социолог Эван Старк в книге «Coercive Control: How Men Entrap Women in Personal Life» (Oxford University Press, 2007), которая в итоге легла в основу законодательства о контроле в Англии и Уэльсе, формулирует это так: контроль не заканчивается со штампом о разводе. Он ищет новый канал для своего продолжения. Если ушла партнёрша — каналом становится ребёнок, юрист, банк, полиция, паспортный стол.

Перечитайте свою же хронологию глазами этого определения:

-        заявления в полицию;
-        иски об оспаривании отцовства и требования экспертиз;
-        кража сбережений при наличии ключей;
-        регистрация от вашего имени на сайтах знакомств;
-        сообщения с новых номеров после блокировки;
-        настойчивое требование видеосвязи без согласия на любую конкретику об участии.

За этим стоит последовательное поведение преследования, в котором меняются инструменты, но не цель. Цель — оставаться внутри вашей жизни без вашего согласия.
Кстати, обычно такое продолжается ровно до тех пор, пока рядом с вами не появится новый мужчина: это реальный барьер.

В русскоязычной практике для такого человека обычно используют слово абьюзер: оно короче и стало повседневным. По сравнению с экспертным термином «коэрцитивный контролёр» оно теряет в точности, но выигрывает в узнаваемости. Когда я в кабинете слышу сочетание «бывший муж абьюзер и дети», я понимаю, что речь не про конфликт двух взрослых, а про систему, где другая сторона использует ребёнка как канал для контроля.

Американский клиницист Ланди Бэнкрофт, проработавший двадцать лет в программах для мужчин, применяющих насилие в семье, в книге «Why Does He Do That?» (2002) формулирует короче: насилие в близких отношениях — это право, которое человек оставляет за собой. Вы, наверное, думали, что это просто вспышка чувств, но нет. Очень разные категории.

Это право входить, когда дверь закрыта.
Через ребёнка, через суд, через полицию — не важно.
Важно сохранить право доступа.

Индикатор: постоянный страх за ребёнка после развода

Постоянный страх за ребёнка после развода с абьюзером часто оказывается калиброванной реакцией нервной системы на свежие действия другой стороны. Хотя часто многие путают такой страх с симптомом непроработанной травмы и начинают долго разыскивать в себе эту травму (безуспешно или зря). Простой критерий: если тревога растёт после новых сообщений с обходных номеров, новых исков и попыток обхода границ — это работающий радар. Не ищите какие-то детские травмы, это аларм-сигнал в актуальном.

В кабинете женщины с такой биографией приходят с почти одинаковой фразой: «я уже не понимаю, я действительно реагирую на него, или это проблема во мне и я слишком тревожная?». Это самый болезненный эффект многолетнего давления — оно стирает доверие к собственному восприятию. И один из самых частых поисковых запросов, который такие клиентки потом мне показывают, — «страх за ребёнка что делать».

Признайтесь, вы гуглили такое?

Скажу клинически точно: индикатор реального риска в этом письме у вас уже работает. Иначе письмо не было бы написано. Травмированный человек, потерявший контакт с реальностью, ваш вопрос не задаёт. Он либо отрицает риск целиком («он же отец, надо дать шанс»), либо живёт в тотальной мобилизации без вопросов. Вы — в третьей позиции, и эта позиция уже есть результат внутренней работы.

Критерий для сверки:

-        Тревога — как эхо прошлого, если она генерируется внутри, без новой входящей информации, без новых поступков со стороны бывшего супруга.
-        Тревога — как сигнал, если она поднимается в ответ на новые действия другого человека.

Сообщения с новых номеров после блокировки — новая информация. Иски об отцовстве — новая. Требование видеосвязи без обязательств — новая.

Бессел ван дер Колк в «The Body Keeps the Score» (Viking, 2014) напоминает: тело хранит память об угрозе, и оно же первым считывает её повторение. Ваше тело делает работу, которую ему поручили десять лет назад, и продолжает её добросовестно: реагирует на сигнал, который сознание только формулирует словами.

Постоянная тревога за ребёнка, которая опирается на свежие факты, — это ваша память о кошмаре, в котором вы выжили.

Почему бывший муж требует именно видеосвязи и избегает любой конкретики

Видеосвязь без любых обязательств о своей роли — это способ пробиться к матери через лицо ребёнка. Контакт с ребёнком при этом только имитируется. Контакт с ребёнком требует регулярного материального, организационного, эмоционального участия. Когда абьюзер настаивает на видеосвязи и одновременно отказывается от любой конкретики о своём участии, он хочет присутствия без ответственности. И он приходит на этот звонок не к ребенку, а к вам.

В психоаналитической традиции есть понятие проективной идентификации — способа, которым человек размещает в другом то, что не может вынести в себе. Обвинение «ты разрушила семью» — классическая проективная конструкция. Свою долю ответственности он переносит на вас, и теперь вы должны носить эту вину как реальность. Если вы её носите — система работает. Если возвращаете — он впадает в ярость, поскольку разрушается выстроенная им конструкция слива аффекта в вас.

Та же логика стоит за требованием видеозвонка.

Видеосвязь — это окно:
в ваше пространство,
в ваше лицо на заднем плане,
в вашу мимику, когда вы передаёте трубку,
в ваш быт за спиной у дочери,
в вашу интонацию, по которой за минуту считывается ваше состояние.
Современная американская аналитика Джессика Бенджамин в работах о the Third — третьей позиции — описывает разницу между признанием другого как субъекта и использованием другого как объекта. Признание требует обязательств перед чужим внутренним миром. Использование требует только психической возможности увидеть другого ничем.

Видеозвонок без согласия на любые обязательства — это форма контакта с матерью через лицо ребёнка. Ребенок используется как канал и не значим как человек. Это первое, что имеет смысл выписать себе на подкорку.

Связь ребёнка с отцом и доступ отца к ребёнку — это разные вещи

Связь ребёнка с отцом — это эмоциональный, биографический и символический факт, который существует независимо от того, общается отец с ребёнком сегодня или нет. Доступ отца к ребёнку — это конкретный канал общения с условиями. Связь невозможно «дать» или «отнять». Регулировать можно только доступ.

Дочь знает, кто её отец. Знает фамилию, лицо, голос на старом видео. Этот факт у неё уже есть. Его невозможно отменить, и его не нужно ни охранять, ни воспроизводить, чтобы помнила. Он и так есть.

Доступ — это видеозвонки, переписка, встречи, поездки, общая жизнь в реальном времени. У этого канала есть условия: предсказуемость, надёжность, безопасность, отсутствие вторжения в чужую жизнь. И эти условия задаёт взрослый, который ребёнка защищает.

Эти две вещи регулярно склеивают, и это очень дорого обходится.

Из факта смешения несмешиваемого рождаются две полярные позиции, обе вредные:

• ребёнок должен общаться с отцом, потому что у них же связь
• нужно разорвать связь, потому что общение опасно.

Обе формулировки путают уровни.
Связь нельзя «дать» и нельзя «отнять». Регулировать обязательно нужно доступ, если отец занимается абьюзом.

В России доступ регулируется порядком общения отца с ребёнком после развода — судебным или нотариально заверенным. Если ситуация требует, родитель может через суд ограничить общение ребёнка с отцом или установить условия (присутствие третьего лица, ограничение видов связи, исключение поездок). В случае с эмигрировавшим родителем доступ регулирует право страны проживания ребёнка. В обоих случаях смысл один: контакт переводится из режима непредсказуемости в режим внятного документарного распорядка, если человек не способен не нарушать чужие границы.

Когда бывший муж манипулирует ребёнком: что видит дочь в 9 лет

Ребёнок в 9 лет уже считает: сколько раз обещал — и сколько раз приехал. Главная материнская задача — быть свидетелем того, что ребёнок видит сам. Не нужно защищать его от реальности и объяснять, что и почему делает отец за отца. Стоит признать наблюдения ребёнка без интерпретаций и без рассказов о собственной боли.

Здесь матери обычно делают одну из двух ошибок.

1. Молчат о реальности, чтобы «не настраивать ребёнка против отца». Молчание не нейтрально. Когда мать молчит о том, что ребёнок видит сам, ребёнок остаётся со своей арифметикой обещаний и фактов один. И в одиночестве он почти всегда приходит к одному выводу — что, наверное, с ним что-то не так, раз отец так себя ведёт. А это же и есть тот самый сценарий, от которого мать пыталась его уберечь. 
2. Говорят за ребёнка: «он плохой, он нас бросил, не верь ему». В этом варианте мать забирает у ребёнка право на собственный вывод и заменяет его своим. Девочка может временно согласиться, но в подростковом возрасте развернёт это против матери. Эту траекторию знает любой семейный терапевт.

Британский педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт описал материнскую функцию как holding — удержание. В девять лет удержание выглядит так:

• вы не объясняете ребёнку, кто её отец,
• вы признаёте то, что она уже видит сама.

«Да, он обещал и не приехал. Тебе грустно. Это про него, совсем не про тебя». Точка. Не надо диагнозов, интерпретаций и рассказов о том, как он поступал с вами.

Британский психоаналитик Питер Фонадь называет эту функцию менторизацией — это когда вы видите в другом носителя сознания и помогать ребёнку видеть это в себе. Вы не лечите её от отца, но возвращаете ей право доверять собственным наблюдениям. И это очень сильно отличается от попытки откреститься “решай сама”. Это и есть взрослая работа — особенно в системе, где другая сторона годами учила вас сомневаться в своих чувствах и своем мнении.

Ребёнок не нуждается в идеализированном отце. Ему нужен взрослый, который подтверждает: то, что ты видишь и чувствуешь, — правда.

Как выстроить общение ребёнка с отцом после развода, если контакт остаётся каналом давления

В системе с пост-сепарационной агрессией граница собирается не одним разговором, а как целая совокупность мер:

• юридических,
• цифровых,
• информационных
• и психологических.

Каждый из этих слоев не зависит от вашего эмоционального состояния в момент очередного сообщения с нового номера.

В письмах, подобных вашему, часто звучит ожидание, что границу можно «выставить» одним сильным разговором или какой-то точной формулировкой. Это так не работает. Разговор предполагает двух договороспособных взрослых. А с вами никто договариваться не собирается, насколько я поняла.

Все это значит, что вам предстоит приложить усилия, чтобы границы были реально прочерчены.
Вам нужен адвокат в вашей стране, понимающий пост-сепарационную динамику. И это отнюдь не любой юрист. Нужны письменно зафиксированный режим общения, алгоритм действий при попытке контакта в обход режима. Нужно поднимать вопрос об условиях, при которых общение ребёнка с отцом физически и юридически невозможно превратить в канал давления.
Скорее всего, придется закрыть соцсети себе и дочке. Создать отдельную почту для коммуникации с отцом ребёнка, если она нужна юридически. Исключить видеосвязь дома и звонки, в которых видно квартиру, окно, маршрут к школе.
Вам нужно также вычислить схему движения информации: что отец знает о вашей жизни и кто ему передает данные о вас (родственники, друзья…). Придется закрыть некоторые каналы движения информации.
Кроме того, обратитесь к психологу: я бы порекомендовала к интегративному. Важно на чисто когнитивном уровне научиться отличить адреналиновую реакцию от управленческого решения. Это и есть то, чем мы занимаемся с такими клиентками в долгом сопровождении.

Если вы все это сделаете, границы будут крепкими.

Корни ребёнка: где вы их ищете?

Современная теория привязанности описывает корни ребёнка как сеть надёжных, предсказуемых и безопасных связей. Обязательная связь с биологическим отцом не при чем. Если отец не ведет себя как родитель — наследовать нечего. И это не лишает ребёнка корней. Это меняет семейный аккомпанемент его взросления.

Корни вашей дочери — это

• вы сами;
• ваша история;
• язык, на котором она говорит с вами вечером;
• память, которую вы пронесли через эмиграцию;
• люди в Германии, которые сейчас становятся её взрослыми.

Биологическая связь с отцом — факт. Эмоциональная связь — работа, которую он не делает уже несколько лет. Зачем это склеивать?

Современный юнгианский аналитик Джеймс Холлис в работах о мужской психологии возвращается к одной мысли: дети наследуют от родителя то, с чем он сам не справился. Если он не делает работу — наследовать нечего. И это не лишает дочь корней. Это её освобождает.

Часто задаваемые вопросы

Можно ли запретить общение ребёнка с отцом после развода, если бывший муж — абьюзер?

Полный запрет общения в российском семейном кодексе требует судебного решения и серьёзных оснований (угрозы жизни и здоровью ребёнка). На практике эффективнее и реалистичнее устанавливать судебно зафиксированный порядок общения отца с ребёнком после развода с условиями:

• присутствие третьего лица,
• ограничение видов связи,
• исключение поездок к отцу,
• формат и частота.

В стране проживания ребёнка действуют местные нормы. Принцип общий: чем подробнее зафиксированы условия, тем меньше моментов, в уоторых контакт превращается в давление.

Что делать, если бывший муж пишет с обходных номеров после блокировки?

Сохранять скриншоты с датой, временем, номером, передавать адвокату, не вступать в переписку лично. Если сообщения адресованы ребёнку — забирать молча (без объяснений в моменте), обсуждать спокойно позже. В правовом поле многих стран систематическое преследование после прямого отказа от контакта квалифицируется как сталкинг и подлежит фиксации для будущих процессов.

Должен ли ребёнок общаться с отцом-абьюзером ради «целостности»?

Современная теория привязанности рассматривает целостность ребёнка как функцию надёжных, предсказуемых и безопасных связей. Никто не описывает ее как обязательную связь с биологическим отцом. Связь ребёнка с отцом как символический и биографический факт у ребёнка уже есть, и от текущего общения не зависит. Доступ — отдельная категория с обязательными условиями. Если отец не выполняет условий — отсутствует именно доступ, не связь.

Как пережить развод с абьюзером и не передать ребёнку свой страх?

Через две параллельные линии работы. Внешняя — собрать инфраструктуру безопасности (юридический, цифровой, информационный слои), чтобы не подкармливать тревогу. Внутренняя — индивидуальная работа с психологом после развода, специализирующимся на пост-сепарационной агрессии, чтобы отделить адреналиновую реакцию от управленческого решения. Ребёнок считывает не слова матери, а её состояние. Чем устойчивее мать, тем меньше переноса.

Что значит «связь ребёнка с отцом» и «доступ отца к ребёнку» — в чём разница?

Связь — это эмоциональный и биографический факт, существующий независимо от текущего общения. Доступ — канал общения с обязательными условиями. Регулировать можно только доступ; связь как факт регуляции не поддаётся. Это разделение снимает с матери ложный выбор «или поддерживать общение, или разрушать что-то важное в идентичности ребёнка».

Если вы узнали в этом разборе свою историю

На курсе «Неочевидная психология» мы шесть лекций разбираем, как научиться мыслить аналитически - перестать смешивать несмешиваемое, быть в контакте со своими чувствами, понимать свои реакции и желания, как вернуть себе чувство контроля над своей жизнью. Это база, которая необходима в любом кризисном треке - после развода, в том числе. «Неочевидная психология» записана для вас в формате, который можно пройти самостоятельно за один вечер. Курс — 6 лекций, 2 499 ₽.

Этот разбор не является юридической консультацией и не заменяет индивидуальной работы с психологом. Если вы узнаёте в нём свою ситуацию — рекомендую обратиться к специалисту, работающему с пост-сепарационной агрессией, и к семейному адвокату в стране вашего проживания.

Источники

- Stark, Evan. Coercive Control: How Men Entrap Women in Personal Life. Oxford University Press, 2007. Базовая работа о контроле как поведенческой стратегии; легла в основу британского законодательства о коэрцитивном контроле.
- Bancroft, Lundy. Why Does He Do That? Inside the Minds of Angry and Controlling Men. Berkley Books, 2002. Двадцать лет работы автора с мужчинами, применяющими насилие; снимает мифы о «вспышках» и «провокациях».
- Van der Kolk, Bessel. The Body Keeps the Score: Brain, Mind, and Body in the Healing of Trauma. Viking, 2014. Нейробиология травмы и соматическая память о пережитой угрозе.
- Herman, Judith. Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence. Basic Books, 1992. Трёхэтапная структура восстановления: безопасность → память → восстановление связей.
- Benjamin, Jessica. The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination. Pantheon, 1988. Концепция the Third и различие между признанием и использованием другого. См. также Jessica Benjamin (psychoanalyst).
- Winnicott, Donald W. The Maturational Processes and the Facilitating Environment. Hogarth Press, 1965. Концепция holding и «достаточно хорошей матери». См. также Donald Winnicott.
- Fonagy, Peter et al. Affect Regulation, Mentalization and the Development of the Self. Other Press, 2002. Теорияменторизации. См. также Peter Fonagy.
- Ainsworth, Mary; Bowlby, John. Работы по теории привязанности, 1950–1980-е. См. Mary Ainsworth.
- Schore, Allan. Affect Regulation and the Origin of the Self. Routledge, 1994. Нейропсихоанализ привязанности. См. Allan Schore.
- Hollis, James. Under Saturn's Shadow: The Wounding and Healing of Men. Inner City Books, 1994. Юнгианский разбор отцовских ран и их наследования. См. James Hollis.