Что с вами делает компания, у руля которой бывший зависимый

Содержание

Вы пишете: «накрыло злостью и ненавистью к руководству». И тут же оправдываетесь — двенадцать часов, лиды, выходные, семья, частная практика, задержка зарплаты. Будто ярость нужно заслужить, как премию. Заслуживать её не нужно: у вашей ярости очень точный адрес, и адрес этот — не вы.

Когда я слушаю такие истории на консультации, я почти всегда задаю один и тот же вопрос: а кто, собственно, в этой клинике пациент? Формально — зависимый, который пришёл лечиться. Фактически вся структура построена так, чтобы её удерживали ваши руки, время и лояльность. Учредители тоже лечатся, только не на сессии, а на вас. Об вашу невротичную привязанность.

Дефект характера или дефект системы?

Первое, что нужно сказать вслух: то, что вы описываете, в системной семейной терапии и в организационном психоанализе называется структурной патологией семейного бизнеса с собственником-зависимым в анамнезе. У этой конструкции есть имя, литература и предсказуемая динамика. К «трудному начальнику» она не сводится, масштаб другой.

Манфред Кетс де Врис, который тридцать лет изучает топ-менеджеров в INSEAD и работает с ними как клиницист, формулирует это так: самые неразрешимые проблемы семейного бизнеса — не бизнес-проблемы. Это эмоциональные проблемы семьи, для которых бизнес становится сценой, чтобы отыграть их. А сам факт, что они отыгрываются на неадекватной сцене (бизнес и семья - разные же вещи?) лишь усугубляет. А в более ранней «Лидер на кушетке» он же даёт убийственную формулу про вечный аврал:

Прочитайте это медленно ещё раз. Хаос как дымовая завеса. Вот почему планёрка в выходной — не аномалия и не временная мера. Это жанр.

У собственников вашей клиники нет другого способа поддерживать ощущение, что они у руля.

Семейный бизнес выздоровевших: вы точно не читали эти договоры

Конкретно про вашу пару учредителей.

В книге «В царстве голодных призраков» Габор Матэ развивает мысль, которая для вашей ситуации ключевая: зависимый процесс — один, меняется только его объект. Сегодня это вещество, завтра — работа, послезавтра — люди, которые вокруг тебя обязаны быть в постоянной готовности.

То, что в анонимных сообществах называют «сухой запой», в аналитике звучит точнее: это перенос компульсии с вещества на отношения и на власть. Человек завязал, а структура личности осталась.

Поэтому в клинике, где учредители — выздоровевшие супруги, обычно одновременно работают три невидимых процесса:

• Первый: бизнес становится новым веществом. Если команда не будет выдавать авралов, подвигов, круглосуточную включенность, у собственника не вырабатывается тот же гормональный коктейль, что когда-то давала бутылка или наркотик. Спокойная контора с восьмичасовым рабочим днём ощущается как абстиненция.

• Второй: пара воспроизводит созависимый сценарий, который удерживал их в употреблении. Только теперь жертвой-донором становитесь вы.

• Третий: клиника зависимостей превращается в место, где можно бесконечно проигрывать собственную травму чужими руками. Каждый недоработанный лид прочитывается владельцем как символический срыв пациента, за который он когда-то казнил себя сам.

В моей практике с собственниками-аддиктами это частый паттерн: бизнес не делается ради бизнеса. Бизнес делается ради регуляции эмоциональной температуры внутри одного-двух человек наверху. Всё остальное — обслуживание.

Двойное послание

То, что вы описали в одной фразе, в 1956 году Грегори Бейтсон и команда Пало-Альто назвали двойным посланием. Они изучали семьи шизофреников. Структура у них вышла такая:

И вот вывод Бейтсона, в его собственной формулировке: это ситуация, в которой что бы человек ни сделал, он «не может выиграть».

Если вам внутри отношений всегда плохо и всегда виноваты вы — это какая-то клетка.

Двойное послание — экономный инструмент власти. От руководителя не требуется решений и последовательности, требуется только умение быть «своим в доску» по понедельникам и «базар-вокзалом» по средам. Сотрудник в такой системе тратит всю психическую энергию на угадывание настроения начальника и включенного в соответствии с настроением режима функционирования организации.

Зависимая группа в клинике зависимостей

Уилфред Бион, британский аналитик, всю жизнь изучавший, что происходит с людьми, собранными в группу, описал то, что назвал «базовым допущением зависимости». В «Experiences in Groups» он формулирует прямо:

«Группа собралась, чтобы её поддерживал лидер, от которого она зависит в питании (материальном и духовном) и защите».

Когда лидер действительно содержит группу — даёт зарплату, защиту, ясные правила, контейнирует тревогу, — группа работает. Когда лидер сам внутри тревоги и заражает ею, а не контейнирует, группа сваливается во второе базовое допущение — в бей и беги, драку-бегство. Это и есть «качели ярости», о которых вы пишете.

И отдельно — про вашу отрасль. Клиника зависимостей — место, где работают сразу две зависимые группы: пациенты зависят от персонала, персонал — от собственников, которые сами в роли «выздоровевших гуру». Если собственники не контейнируют, а ретравмируют, эта двойная зависимость превращает коллектив в один большой созависимый кружок, где вы — функциональный родитель для всех, включая своих работодателей.

Почему вы не уходите? Предательская связь

Потому что есть травматическая привязанность.

Патрик Карнс, который тридцать лет работал с этой темой клинически, в «Узах предательства» определяет её предельно сухо: это злоупотребление страхом, возбуждением и физиологией ради того, чтобы запутать другого человека. И добавляет наблюдение, которое подтверждено уже горой исследований: отношения, в которых чередуются вред и забота, оказываются самыми прочными из всех известных психологии. Прочнее устойчивой любви. Прочнее устойчивой ненависти.

Джудит Герман, гарвардский психиатр, автор книги «Травма и исцеление», описывает структуру, как формируется такая привязка у ребёнка в насильственной семье:

Человеческая психика так устроена: чередование доброго и злого лица одного и того же объекта склеивает вас с ним сильнее, чем стабильная доброта.

Вот почему уйти из стабильно тёплой работы за нормальные деньги легко, а из «качельной» — почти невозможно. Так устроена нейробиология привязанности, и моральная слабость тут ни при чём.

Суть отношений двойственности в том, что есть лишь два варианта — либо подчинение, либо сопротивление требованию другого. Третьего — взаимного признания, диалога двух субъектов — в такой структуре нет.

И когда вас лишают позиции взрослого, у которого есть семья, своя практика, своё время и своё «нет», вам остаётся ровно две роли: продавливать или везти на себе.

Ярость, которую вы описали, — это психический протест против того, что вас перевели из субъекта в функцию. И это, между прочим, здоровая реакция: если бы её не было, было бы хуже. Тогда мы говорили бы о депрессии, психосоматике и постепенном выгорании по Маслач, со всем её классическим триадным набором: истощение, цинизм, ощущение собственной неэффективности. У вас этого пока нет — вас бомбит, выражаясь вашей фразой. А бомбит значит, что субъект внутри вас ещё жив и сопротивляется.

Клиника как источник тревоги

И последний слой, без которого картина не полная.

Изабель Мензис-Лит, британский аналитик из Тавистока, в 1959 году провела исследование сестринской службы в большой лондонской больнице. Её выводы стали классикой организационного психоанализа. Сестринская служба, писала она, несёт на себе полный, прямой и концентрированный удар стресса, возникающего из ухода за пациентом.

Лит обнаружила парадокс: защиты, которые медицинская организация выстраивает против тревоги — обезличивание пациентов, ритуализация процедур, размывание ответственности, запрет на эмоциональную близость, — сами становятся источником травмы для персонала.

В клинике лечения зависимостей этот эффект работает в квадрате. Вы контейнируете не только страх болезни и смерти, как медсестра в общем стационаре, но и проективные идентификации зависимых клиентов — их стыд, рецидивы, семейный ад. Если бы наверху у вас был зрелый собственник, который сам это понимает и контейнирует вас, система выдерживала бы. У вас наверху — пара, которая сама внутри этого ада и которая, скорее всего, неосознанно использует вас как сосуд для отщеплённой части своего прошлого опыта.

Задержка зарплаты в такой системе становится символическим отказом в заботе от лидера, которому самому когда-то отказали в заботе. Бессознательной местью в виде кассового разрыва.

Что с этим делать

Назвать феномен — это уже половина дела.

1. Отделить свою тревогу от чужой. В этой клинике циркулирует огромное количество чужой тревоги: пациентов, собственников, коллег. Большая часть того, что вы носите в теле и переживаете как свою тревогу, — это спроецированное содержимое. Простой клинический приём: задавать себе вопрос «чьё это чувство?» — три-четыре раза в день. Часто оказывается, что не ваше.

2. Переименовать «недоработанный лид». На планёрке вам предъявили вину за коммерческую метрику. Но рассмотрите эту метрику честно: при двенадцатичасовом дне, без отдыха, в системе с задержкой зарплаты — как технически возможна доработка лида? Вина, которая не выдерживает математической проверки, оказывается проективной идентификацией: вашими руками собственник наказывает себя за свой собственный кассовый разрыв.

3. Вернуть себе третью позицию. Научитесь смотреть на отношения с точки зрения третьего, наблюдающего. Практически: вести короткий дневник, в котором вы описываете не свои чувства, а происходящее как сцену. «Сегодня на планёрке руководитель сказал вот это. Сотрудник такой-то ответил вот то. Я почувствовала ярость». Через две недели вы увидите паттерн. Паттерн всегда легче пережить, чем хаос.

4. Финансовая граница. Задержка зарплаты на две недели — это не «трудности компании». Это маркер, по которому в трудовом праве и в нормальной деловой этике сотруднику разрешено приостановить работу. Об этом мало кто говорит вслух, но напомнить себе — стоит. Вы не обязаны спонсировать чужие проблемы своим временем.

5. Отдельная супервизия. Если вы практикуете параллельно — найдите себе супервизора не из этой клиники. Не для разбора клиентских случаев, а именно для контейнирования рабочего опыта. В системах, где сам институт травмирует, единственный способ не выгореть — это иметь внешнюю фигуру, которая держит вас, пока вы держите остальных.

Изнанка. Что если лид действительно был запорот. Что, если не один?..

Любой рассказ пациента — уже отредактированная версия событий, и аналитик, который встаёт целиком на сторону рассказчика, перестаёт быть аналитиком и становится сочувствующим хором.

Так что задам вслух неудобный вопрос: а если лид и правда был запорот?

В тексте письма есть тонкая лингвистика:

• «Недоработанный» — в кавычках, как чужое слово.
• «Стараюсь» — в активном залоге, без объекта: непонятно, во что именно вкладывается старание.
• Двенадцать часов, не поднимая головы» — описание процесса, без единого упоминания результата.

Это маркер того, что у неё внутри сейчас включена защита от знания о собственной неэффективности — и эту защиту полезно разобрать, прежде чем выйти из клиники в белом пальто жертвы.

Виктимизация — это активная работа психики, которая позволяет работнику не встречаться со своим вкладом в собственное страдание. Рассматривать её как чистый симптом абьюза значило бы упустить половину механики.

Что это значит: двенадцать часов без результата — это не подвиг и не доказательство компетенции, это нередко вместо фразы: «Посмотрите, я умираю на работе, разве можно винить умирающего». Усталость, в которой нет смены деятельности и переоценки задач, очень часто оказывается не следствием перегруза, а способом не задавать себе вопрос, точно ли я делаю то, что нужно.

В моей супервизорской практике это узнаваемый рисунок: специалист, который защищает свою компетентность объёмом труда, а не качеством решений. Когда такого специалиста начинают измерять по результату, он обижается.

Двенадцать часов в клинике — отличная защита от пяти минут честного разговора с собой.

Ложное Я как идеальный сотрудник

Дональд Винникотт в работе о концепции ложного Я (1960) описывает то, что любой работодатель называет «золотым сотрудником»: способность индивида подчиняться и терпеть собственную фальшивость до некоторой степени, чтобы что-то получить в отношениях с обществом. Ложное Я предъявляется миру как старательное, исполнительное и приятное в общении. Истинное Я в этот момент сидит внутри, обиженное и невидимое, и копит ярость.

Ярость, которая «накрывает» вас, может быть не только реакцией на абьюз. Она может быть реакцией истинного Я на собственное многолетнее ложное Я, которое подписывалось на двенадцатичасовой день, на «своих в доску» начальников и на работу за идею. И теперь предъявляет счёт.

Только не себе, а тем, кто оказался рядом. Очень удобно.

Идентификация с агрессором: соавторство в собственной беде

Шандор Ференци ещё в 1932 году описал «идентификацию с агрессором» — механизм, в котором жертва автоматически устраняет собственные восприятия и чувства и подстраивается под желание агрессора. Современный аналитик Джей Франкел в работе 2002 года в Психоаналитических Диалогах пересобрал это в одну фразу, которую можно цитировать целиком:

«Мы перестаём быть собой и превращаемся в чужой образ нас самих».

Это и есть честный ответ на вопрос «на какие качели меня посадили». Никто никого не сажает в одностороннем порядке. Вы пошли работать в клинику с собственниками-зависимыми — и через какое-то время начали мыслить категориями этих собственников: «я недоработала», «я виновата», «я подвела команду», пусть даже сопротивляясь им. Но категории-то есть. В вашем внутреннем монологе на момент письма уже звучит чужой голос. Это и есть успешно завершившаяся идентификация с агрессором.

Когда внутри живёт миф «я могла бы стать той идеальной собой, к которой никогда не приду», самой реальной вещью в жизни становится фрустрация, обида и жалоба. А не работа, не клиент и не результат. И в этой экономике обиды любой косяк собственника превращается в повод ещё раз подтвердить себе: я хорошая, они плохие, мир несправедлив, я не виновата.

Разучитесь союзу “а”, научитесь союзу “и”

Самое неудобное во всей этой истории — что обе картины верны. Собственники действительно ведут токсичную клинику, в которой сложно работать здоровому человеку. И при этом вы действительно — с очень высокой вероятностью — упустили лид, а может быть, не один. Двенадцатичасовое старание не является доказательством обратного. Эти два высказывания не отменяют друг друга.

Взрослая работа здесь — удержать их рядом, не выбирая утешительную версию.

Если выбирать только первую («они виноваты, я героиня») — получится бесконечное проживание роли жертвы, в которой каждая следующая работа будет странным образом повторять эту же конструкцию. Если выбирать только вторую («я некомпетентна, мне всё правильно сказали») — получится депрессивный коллапс и подтверждение того, что говорил внутренний агрессор.

Обе версии нужны одновременно. Тогда из этой клиники можно выйти как взрослый, делающий выбор, а не как убегающий от своей же неэффективности в чужом аду.

Этот разворот, кстати, и есть водораздел между «поныть в жилетку» и реальной аналитической работой. В чате вас обнимут и поддержат. В кабинете адекватного психотерапевта — спросят, во что вы там вложились, что в этом для вас и почему вы до сих пор не ушли.
 
У адекватного психотерапевта к вам будет много неудобных вопросов. А от вручения ответственности часто обижаются. Так что вы подумайте, готовы ли вы идти к адекватному психотерапевту. Может жалостливый псевдогуманист сгодится.

Иногда одной консультации достаточно, чтобы перестать носить чужую тревогу внутри себя и отживать ее разными чувствами и отыгрывать странными отношениями.